— Я нахожу, что это очень успокаивает, когда у меня расходятся нервы, — сказала она в пояснение. — А вы не курите? Ах, значит вы не имеете понятия об одном из самых невинных наслаждений — одном из немногих, после которого не бывает реакции.

Мисс Вильямc поправила перед своей черной шелковой юбки.

— Это такое удовольствие, — сказала она, как бы желая оправдаться, — которым мы наслаждаться не можем, потому что мы с Бертой женщины не современные.

— Конечно, не можете. Наверно, вы почувствуете себя очень дурно, если попробуете закурить папироску. Да, кстати, я надеюсь, что вы когда-нибудь придете на собрание нашего общества. Я распоряжусь, чтобы вам послали билеты.

— Вашего общества?

— Оно еще не сформировалось, но я не теряю времени и набираю комитет. Везде, где бы я ни жила, я всегда учреждаю отделение общества эмансипации. Вот, например, миссис Андерсен из Эперли, она уже одна из эмансипированных женщин, так что у меня положено начало. Только в том случае, если мы станем сопротивляться, и дело это будет организовано, мисс Вильямc, мы и можем надеяться отстоять наше поле от эгоистов-мужчин… Так вы хотите уходить?

— Да, нам нужно сделать еще один или два визита, — сказала старшая сестра. — Я уверена, что вы нас извините. Надеюсь, что вам понравится в Норвуде.

— Всякое место, где бы я ни жила, это — для меня только поле битвы, — отвечала она, так крепко пожав руку сначала одной, а потом другой сестре, что у тех захрустели их маленькие тоненькие пальчики. — Днем работа и полезные для здоровья упражнения, а по вечерам чтение Броунинга и разговоры о высоких предметах. Так ведь, Чарльз? Прощайте!

Она пошла проводить их до двери, и когда они оглянулись назад, то увидали, что она все еще стоит в дверях с желтым щенком-бульдогом под мышкой и изо рта у нее вьется синяя струйка дыма от папиросы.